Блог Бориса Лепешко. Лживый подсвечник

Илья Эренбург, писатель, вспоминает свои беседы с Жолио-Кюри, известнейшим физиком, и в частности – тему смерти. Философия здесь такая: человек вплетён в причинно-следственную цепь явлений и потому бессмертен. Кто-то из них вспомнил семейную реликвию – подсвечник: вот, дескать, его касались руки многих поколений, и я в этой цепи лишь одно из звеньев. Ещё один случай благородной лжи, откровенного вранья, попытка продлить своё личное существование за счёт других. Во всех этих  рассуждениях верен лишь первичный посыл. Жолио говорит: в самой смерти есть нечто несправедливое, с чем человеческий ум не может примириться. Это – верно. А попытки «встать» над смертью путём «прикосновения» к жизни будущих поколений – лживы.

Вот Илья Эренбург, умный еврей, написал кучу книг, в основном сейчас забытых. Кто читал его «Падение Парижа» или «Хулио Хуренито»? Да единицы. Помнят немного лишь его военную публицистику («Убей немца») да мемуары («Люди, годы, жизнь»). Есть ли он сегодня, этот Эренбург, когда я беру в руки его книгу? Я хоть как-то могу почувствовать его присутствие? Нет, не могу. Есть мысли, идеи, это верно, но разве мысль означает физическое присутствие автора мысли? Если бы... Я бы с удовольствие побеседовал с Булгаковым, Розановым, Соловьёвым, но имею дело лишь с однажды высказанными ими соображениями – застывшими соображениями. Потому что автор их не развил и никогда не разовьёт.

Вот – это принципиально: все наши беседы с мыслителями прошлого обрываются на какой-то ноте, вдруг и сразу. У Владимира Соловьёва это «Три разговора», у Василия Розанова – «Апокалипсис наших дней», у Михаила Булгакова – «Мастер и Маргарита». Если они, эти великие люди, «живы» – то почему мы не можем услышать продолжения их рассуждений, почему их мысль, их идеи вдруг застыли, причём навсегда? Мы их развиваем, но разве я – Булгаков, а ты – Соловьёв?

Жолио говорит Эренбургу: люди придумали загробное царство для того, чтобы легче свыкнуться с мыслью о смерти, продлить как-то своё существование. Верно. Но сам же физик утверждает иной вариант. Он говорит: я вечен, потому что лишь звено в цепи эволюции (вспомним подсвечник). А не сказать ли проще: ты жив, пока жив, а когда умер, тебя нет. И всё. Но тогда возникает протест – жизнь бессмысленна?

Нет. Ты ведь строишь дом, выращиваешь пресловутое дерево, растишь детей – и в этом смысл. А когда ты уходишь, смысл заканчивается. И начинается бессмыслица, поскольку всё прерывается тогда, когда кто-то (что-то) этого захотел.

Вот я, пишу этот текст потому, что живой, потому что функционирую, потому что пока смерть где-то за углом. Я мыслю, я существую. Но вот белая с косой подошла поближе, вот она рядом, и что – жизнь всё равно продолжается? Глупость, враньё. Мысль, конечно, свободна, мысль в определённом смысле вечна, но мысль постоянно рвётся к живым, мысль не хочет находиться там, где загробное царство, где «вечный подсвечник». Она тянется к теплу, к устам, её произносящим, к сердцу, её чувствующему. Жизнь концентрирует вокруг себя всё то, что мы называем и свободой, и пониманием, а вот смерть – предел этому.

Да, человек слаб, да, он не знает, что за порогом, хотя догадывается, что ничего там нет, за этим порогом. Вообще за него, человека, всё решили. Он что, собирался рождаться, собирался жить? Собирался воевать, защищать родину, предавать её, плакать и смеяться, быть счастливым и страдать? Да не выбирал он этого, всё ему навязали и дали узкий предел метаний между должным и возможным. Точно так же он не выбирает и смерть – и здесь за него всё решено. Прикасаешься к этому подсвечнику или нет, придёт время, и тебя нет, и нет для тебя подсвечника, а для нас – нет тебя. А вопрос о справедливости всего этого – столь же глуп и бессмыслен, как и иные похожие вопросы. Потому что это ведь мы решаем, что справедливо, а что нет. И что мы, временные и болезненные, можем решить? 

Говорят: религиозная вера помогает, возвышает, успокаивает, примиряет. Не буду спорить, очевидно, это так. Но скажите: чем вера Жолио в то, что «подсвечник вечен» и он, Жолио-Кюри, поэтому же вечен, отличается от веры того, кто твердит о загробном царстве и воздаянии? Я не вижу разницы. Да и ещё: для веры тоже нужен талант.

Жизнь, конечно, не символ навоза для будущих поколений. Хотя бы потому, что вот ты, конкретно ты живёшь, страдаешь, болеешь, мучаешься, строишь и так далее – и это всё твоя реальная жизнь, и твой конкретный вклад в некое общее дело. Какое именно общее дело? Да хотя бы то, что мы называем словом «жизнь». Вклад в жизнь. Чтобы она, эта жизнь, продолжалась.

Энгельс когда-то как-то гадко определил жизнь как способ существования белковых тел. Нехорошо. Жизнь – это ведь не только «способ существования», это и рассветы, и закаты, и птицы. Франциск Ассизский сказал лучше: «сестра моя смерть». Жизнь – это тоже «сестра». Вот это – в точку. Это верно. Потому что границы между жизнью и смертью фактически нет. Это кровно-бескровная родня.