Принцип матрёшки. Журналист «Советского района» о многогранности понятия «родина»

В Год малой родины пред­ставители государственных СМИ Гомельской области побывали на Будакошелёвщи­не. Здесь свято берегут и раз­вивают то, что принято назы­вать исторической памятью и самобытностью. На террито­рии каждого из 15 сельских исполкомов созданы музейные комнаты об особенностях жиз­ни и быта окрестных деревень. Среди них — центр народно­го творчества в Чеботовичах, Губичский дом ремёсел, Гусе­вицкий центр народного ткаче­ства. О каждом объекте, экспо­нате и людях можно написать не один очерк или репортаж.

Но дело, в конечном счё­те, не в этом. Организаторам семинара вольно или неволь­но удалось главное: через при­косновение к нашей общей истории заставить каждого задуматься над не самым про­стым вопросом — так что же такое малая родина? Та, кото­рая пишется со строчной бук­вы, но с первых дней жизни и до последнего вздоха челове­ка живёт в его сердце.

Трудная задачка. Прежде всего потому, что само поня­тие «родина» столь много­гранно, объёмно и одновре­менно индивидуально, что его впору сравнить со знаменитой матрёшкой. Которую разби­раешь, разбираешь, а конца-краю не видно…

Хорошо помню времена, когда служил на Дальнем Вос­токе. В стране, которая вся — от Карпатских гор до Тихо­го океана — была моей Роди­ной. И всё же там, в тайге, сре­ди сопок и горных стремитель­ных рек, я, выходец с белорус­ского Полесья, чувствовал себя временщиком. Нет, всем серд­цем любил те безумно краси­вые места, восхищался непо­средственностью и добротой местных эвенков, даже 50-гра­дусные морозы не вызывали у меня раздражения. Но сво­ей настоящей родиной я всег­да считал «Большую землю». Ту, что за Уралом. Поэтому

когда самолёт из Благовещен­ска, Тынды или Хабаровска приземлялся в суетной Москве, только тогда начинал ощущать себя дома.

Но не долго. Потому что никакие красоты и искусы каменного мегаполиса не мог­ли остановить моё стреми­тельное желание побыстрее оказаться в родной Белару­си. Хорошо, если удавалось «урвать» билет на авиарейс до Гомеля. Чаще приходилось трястись бессонные часы в поезде. Где, безбожно дымя в тамбуре, с нетерпением погля­дывал в мутное окно, жадно ловя первые признаки того, что поезд уже не в России. И самыми верными из них были не хрипло-неразборчивые ноч­ные объявления на больших и малых станциях, а железно­дорожные переезды с остано­вившимися перед опущенны­ми шлагбаумами автомобиля­ми. Помните, у Розенбаума: «как молитву читать номера ленинградских машин»? Вот так и я всматривался в стоя­щие грузовики и легковушки и чуть не кричал от радости, когда видел на них белорус­ские номера. Тем более наши, гомельские.

А когда после несколь­ких дней перелётов и переез­дов выходил из вагона на род­ной перрон гомельского вок­зала, выдыхал с облегчением — дома! Хотя в глубине души понимал, что лукавлю даже перед самим собой. Никогда не ездил от вокзала до дома на такси, всегда на обществен­ном транспорте. Вглядывался в казавшиеся поголовно род­ными лица земляков, смотрел в окно на заметно изменивши­еся с последнего приезда ули­цы и дома и с какой-то восто­рженной тревогой ждал, когда водитель объявит мою оста­новку. На родной улице с тру­дом удавалось подавить поч­ти непреодолимое желание заорать во всё горло и бегом, наплевав на объёмный чемо­дан, рвануть к родной с дет­ства калитке…

А через несколько дней уже опять собирался в доро­гу. Потому что до боли хоте­лось пройтись босиком, с зака­танными до колен штанами, по родной деревне. Где ещё жила не такая уж старенькая, как сейчас понимаю, бабуш­ка. Хотелось побывать в став­шем родным городе курсант­ской юности Львове, съездить к друзьям в не менее родной Крым, а после прогуляться по широким проспектам совсем не чужого мне Минска.

Так где же она, моя Родина? Хоть большая, хоть маленькая, хоть совсем малипусенькая…

Александр Евсеенко, фото Марии Амелиной, "Советский район".

11-04-2018