«В СССР социализма не было. Но построить его можно». Профессор Николай Егоренков назвал причины провала эксперимента по строительству нового общества

2017-й — год столетия Вели­кой Октябрьской социалисти­ческой революции. В прежние времена это был праздник праздников, активная подго­товка к которому начиналась задолго до юбилейной даты. Но времена изменились. Од­нако есть в нашем обществе люди, и даже целые партии, которые наверняка будут ши­роко отмечать этот день. Про­фессор Гомельского государ­ственного медицинского уни­верситета Николай Егоренков — один из них. Его партийный стаж, включая период пребы­вания в КПСС, насчитывает без малого полвека. И у него свой, несколько отличающий­ся от общепринятого, взгляд на проблемы социально-экономического развития со­временного общества.

Елена Чернобаева:

— Николай Иванович, за 47 лет пребывания в КПСС и КПБ вы многое видели, мно­гое можете сравнить и проа­нализировать. Не разочарова­лись ли в коммунистической идее, которую сегодня многие и не без оснований восприни­мают как утопическую?

Николай Егоренков:

— Многие — это кто? Те, кто имеет о марксизме лишь поверхностное представле­ние? И только на этом осно­вании убеждены, что идеи марксизма-ленинизма потер­пели фиаско в СССР? Так ведь программа КПСС — это бла­гие намерения, так как ни в ней, ни в любом другом пар­тийном документе, и даже ни в одной научной теории не гово­рится прямо о том, как постро­ить социализм. Тем более ком­мунизм.

До сих пор никто не дал точных определений, что такое социализм, частная или общественная собственность, рынок и коммунизм. Толкова­ний много, но к единому зна­менателю они пока не приве­дены. А любая наука начина­ется с точных терминов.

Александр Евсеенко:

— А как же знаменитое уче­ние Маркса, которое всесиль­но, потому что верно? Между прочим, довод так себе. Мало­убедительный.

Николай Егоренков:

— Не следует путать две вещи! Маркс и Энгельс науч­но обосновали неизбежность гибели буржуазного общества или, как чаще говорят, капи­тализма и замены его социа­лизмом, это верно. При этом они очертили лишь общие его контуры: общественная соб­ственность на средства тру­да, принцип «каждому тру­доспособному — по труду». Обращаю ваше внимание: по общественно необходимому труду, а не по затраченному. Это очень важно. Можно ведь взять лом, встать посереди­не улицы Советской и целый день, без перерыва, крошить асфальт. Формально к вече­ру ценой неимоверных физи­ческих усилий определённая работа будет произведена. Но можно ли считать такой труд общественно необходимым? Разумеется, нет. Скорее, нао­борот, общественно вред­ным. И какая за него полага­ется плата?

Но вернёмся к Марксу и Энгельсу. Они, как известно, не разработали плана постро­ения социализма и не счита­ли это первоочередной для их времени задачей. Ленин, который возглавил Октябрь­скую революцию, свергнув­шую помещиков и буржуев, поддержанную большинством россиян, включая крестьян, и открывшую двери для постро­ения социализма, оказался в труднейшем положении. Он рассчитывал не на положения о путях построения социализ­ма, имевшиеся в книжках, а на «опыт миллионов». Прак­тически все учёные и полити­ки того времени считали, что преимущественно крестьян­ская Россия не готова для социалистической револю­ции и построения социализ­ма. Ленин мучительно искал выход из создавшегося поло­жения. Он сначала рассчиты­вал, что Октябрьская револю­ция окажется искрой, которая зажжёт пожар революций в промышленно развитых стра­нах, и они придут на помощь России. Но европейские рево­люции запаздывали или были подавлены. Тогда был введён НЭП как «временное отсту­пление».

Александр Евсеенко:

— Выходит, прав был Пле­ханов, который яростно про­тестовал против того, что­бы в отсталой в промышлен­ном отношении России совер­шалась социалистическая революция? Ведь, по Марк­су, движущей силой револю­ции может быть только рабо­чий класс, точнее пролетариат, которому нечего терять, кроме своих цепей. А его-то в России и не хватало.

Николай Егоренков:

— Да, Плеханов утверж­дал, что «российская исто­рия ещё не смолола муки, из которой со временем мож­но испечь пшеничный пирог социализма». Он был хотя и знатоком марксизма, но дог­матиком. Это излюбленный аргумент не только его после­дователей, но и многих совре­менных учёных и политиков, которые пытаются «увекове­чить» наёмный труд или, как его образно и точно определил Маркс, «наёмное рабство». Тем самым, по сути, призывая нас идти не вперёд, а прямо в противоположную сторону.

Елена Чернобаева:

— То есть крах социалисти­ческого эксперимента в СССР и возврат на рельсы рыночной экономики вы считаете шагом назад?

Николай Егоренков:

— Вы, наверное, чрезмер­но увлекаетесь трудами неко­торых экономистов и истори­ков, которые убеждены: тот факт, что в начале 90-х свер­гнутый в 1917 году режим пришлось реставрировать, свидетельствует о преждев­ременности строительства в нашей стране социалистиче­ского общества. Дескать, за годы Советской власти мы пережили то, что часто слу­чается с обществами, кото­рые стремятся необоснованно перескочить под впечатлени­ем жизни более продвинутых соседей через «обязательные» социально-экономические фазы своего развития. Из чего делают вывод, что неудачная попытка строи­тельства социализма являет­ся следствием того, что капи­тализм в России к 1917 году ещё не выполнил свою мис­сию. Ведь капитализм как рыночная экономика с его частной собственностью дол­жен, конечно, уйти с истори­ческой сцены, предваритель­но исчерпав, свои возмож­ности. При этом ссылаются на Маркса, который действи­тельно писал, что, во-первых, каждая общественная форма­ция не уходит с исторической сцены, не исчерпав своих воз­можностей, а во-вторых, соци­ализм — это нерыночная эко­номика, которая идёт на сме­ну капитализму.

Елена Чернобаева:

— Всё правильно и логич­но.

Николай Егоренков:

— Правильно и логично с позиций науки XIX века. С позиций же науки XX века, а тем более XXI века социа­лизм и капитализм, а точнее империал-капитализм (имен­но так более обоснованно нуж­но называть существующий со времён распада первобытно­го коммунизма строй, вклю­чая ныне господствующий строй наёмного труда) следует считать не последовательны­ми этапами в развитии обще­ства, а альтернативными! Это общий закон развития, откры­тый в ХХ веке четвёртый закон диалектической логики (закон ветвления). Поэтому человеческое общество дав­но созрело для замены капи­тализма как несправедливого для большинства трудящих­ся общества социализмом как справедливым обществом. Да, большевики не имели научно обоснованного плана строи­тельства социализма. Спору нет, предпринимались неод­нократные попытки его раз­работать, но, увы… Учёные вместо того, чтобы помогать обществу решать эту слож­нейшую задачу, занимались критиканством, богострои­тельством или славословием. Поэтому открою вам величай­ший секрет — никакого соци­ализма в СССР построено не было. А коль так, то не может быть и речи о крахе социализ­ма и марксизма, а тем более крахе социалистической идеи. Ещё несколько лет тому назад Александр Лукашенко гово­рил, что крах социалистиче­ского эксперимента не озна­чает краха социалистической идеи, что по убеждениям он остаётся социалистом.

Из альтернативности социа­лизма и империал-капитализма следует также, что социализм — это социальная рыночная экономика! Ведь человече­ство живёт в условиях рын­ка со времён распада перво­бытного коммунизма, а бур­жуазное общество является лишь наиболее развитой для империал-капитализма фор­мой рыночной экономики.

Александр Евсеенко:

— А как же общественная собственность на средства производства, принцип «от каждого по способности — каждому по труду», социаль­ные гарантии, о которых мно­гие, жившие тогда, сегодня откровенно ностальгируют?

Николай Егоренков:

— С чего вы взяли, что в СССР собственность на средства производства была общественной? Напомню, ещё основоположники марк­сизма пришли к выводу, что государственная и обществен­ная собственность отнюдь не тождественны. Собственность на средства труда характери­зуется не только формой, но и правами (права владения, распоряжения-управления, пользования и другое). Обще­ственная собственность — это такая собственность, когда все её права реально принадле­жат трудящимся. В СССР пра­во распоряжения-управления (одно из главных прав соб­ственности для хозяина на производстве) принадлежа­ло номенклатуре (партийно-хозяйственному аппарату), то есть не всем, а только части трудящихся. Следовательно, государственная собствен­ность в СССР была частной, а точнее высшей формой част­ной собственности, когда пра­во владения не играет принци­пиальной роли (все владеют). Номенклатура — это государ­ственная буржуазия или, как говорил Ленин, «совбуры». Проблема теории социализ­ма — как государственную собственность превратить в общественную и совместить её с рынком? Общепринятого ответа пока нет. Но есть про­шлый опыт — опыт многих поколений крестьян дорево­люционной России, включая и белорусских крестьян. К нему следует присмотреться. То, что назрело, говорил Энгельс, то уже должно в какой-то форме существовать. У кре­стьян собственность на зем­лю была «мирской» (общин­ной), а пользовались ею на долевых началах (распределя­лась она «по едокам», то есть по долевому принципу). Это было, говоря на языке совре­менной экономики, не просто пользование, а «обременённое распоряжение-управление», своеобразная долевая арен­да. Собственность на зем­лю была фактически обще­ственной по форме. Хозяй­ствующим субъектом была семья, а принципом такой экономики был принцип «по труду». Это был примитив­ный (неразвитый) социализм,крестьянский.

Такие подходы следует рас­пространить на современную государственную собствен­ность, включая промышлен­ность, дополнив их прин­ципом свободной коопера­ции долевых арендаторов. Это и будет развитый социа­лизм или, как говорил Ленин, «строй цивилизованных коо­ператоров», социализм эпо­хи научно-технической рево­люции.

Елена Чернобаева:

— Горбачёв со своей пере­стройкой попытался это сде­лать, но огромная страна не пережила и семи лет таких реформ.

Николай Егоренков:

— Потому что у Горбачёва никакой научной теории пе­рехода к социалистическому рынку не было. Были лозун­ги, пусть и достаточно спра­ведливые. Вроде «Каждый ра­ботник — хозяин на произ­водстве!». Цель поставили, направление движения вы­брали, а вот маршрут проло­жить опять не смогли. В ре­зультате всё свелось к пре­словутой приватизации, в ко­торой многие видели панацею от всех бед. Но приватизация государственной собственно­сти — это превращение самой крупной частной собствен­ности в мелкую, то есть по­пытка повернуть вспять коле­со экономики. Известно, что, чем крупнее производствен­ная собственность, тем вы­ше её экономический потен­циал (эффективность её за­висит, конечно, от эффектив­ности управления ею). Итог приватизации закономерен. Почти во всех постсоветских республиках собственность на средства труда стала оли­гархической, а собственника­ми значительной части акцио­нерного капитала выступают иностранцы. Экономику от­бросили в прошлое.

Александр Евсеенко:

— Странно всё-таки зву­чит сочетание «рыночный со­циализм». Помнится, комму­нисты всегда выступали про­тив свободного рынка и част­ной собственности на сред­ства производства, без кото­рых он невозможен.

Николай Егоренков:

— Ничего подобного. Ещё Карл Маркс писал о том, что количество общественно не­обходимого труда в продуктах труда, то есть их стоимость, может установить только ры­нок, свободный от монопо­лии. Свободный рынок (не стихийный, а регулируемый обществом в интересах об­щества) — самый справед­ливый арбитр в оценке наше­го труда с позиций общества. Именно он является гарантом осуществления принципа раз­витого социализма, при кото­ром хозяйствующим субъек­том (хозяином) становится каждый трудящийся, «каж­дому трудоспособному — по общественно необходимому труду».

Александр Евсеенко:

— Чем можно объяснить та­кой парадокс: коммунистиче­ские идеи, основанные на из­вечном стремлении человече­ства к равенству и социальной справедливости, выглядят до­вольно привлекательно. Но ря­ды убеждённых коммунистов растут крайне медленно. Во всяком случае, КПБ сегодня не является даже бледной те­нью того, что когда-то называ­ли вдохновителем и организа­тором всех наших побед.

Николай Егоренков:

— По двум причинам. Во-первых, основой любого об­щества является экономика. Существует даже специаль­ная теория, описывающая по­ведение и мотивацию чело­века в виде пирамиды. В ней пять уровней. Нижний уро­вень — физиологические по­требности. За ними следуют безопасность, групповые по­требности, отношение окру­жающих и, наконец, самосо­вершенствование. Утвержда­ется, что если нижний уро­вень не получает своей реа­лизации, следующий челове­ком игнорируется. Это логич­но: если вы умираете от голо­да или жажды, то ради куска хлеба или стакана воды гото­вы рискнуть жизнью. На этом уровне безопасность вас инте­ресует мало. Когда же потреб­ности первого уровня удовлет­ворены, человек стремится к безопасности. Получив желае­мое, осознав, что он сыт и ему ничто не угрожает, индивид стремится осуществить свои групповые потребности. Ему уже не безразлично, с кем он живёт, работает, дружит, в ка­кой партии состоит. Увы, по­сле распада Союза мы оказа­лись отброшены на несколь­ко уровней назад. Приходится признать, что у нас более или менее реализуются потреб­ности первых двух уровней. Следовательно, многим не до групповых потребностей. По­тому и партии у нас не попу­лярны, включая коммунисти­ческие (их, кстати, у нас две: КПБ и «Справедливый мир»).

О четвёртом уровне и гово­рить не стоит. Ведь отношение окружающих и к окружающим есть не что иное, как мораль.

О чём в последнее время мы довольно часто говорим? О па­дении нравственности! А уж самосовершенствование в та­ких условиях и вовсе превра­щается в нечто нереальное.

Елена Чернобаева:

— Печальная картина…

Николай Егоренков:

— Реальная! И далеко не безнадёжная. Народ у нас гра­мотный, он просто в обещания уже не верит. Поэтому надо партиям, которые ставят сво­ей целью переход к социализ­му, принять программы, даю­щие чёткое определение со­циализма и научно обосно­ванный план его построения. Убеждён: общество, вклю­чая белорусское, давно созре­ло для перехода к социализму.

Александр Евсеенко, Елена Чернобаева, фото Вячеслава Коломийца, «Советский район».