Плевок в прошлое. В гомельском кафе блинчики с красной икрой и сёмгой назвали «блокадными»

Послезавтра, 27 января, 73-я годовщина про­рыва ленинградской блокады. Дата не юбилей­ная, совсем не праздничная, но памятная всем, у кого эта память сохранилась. И речь не о блокад­никах — людях, которые до последнего вздоха будут помнить те ужасы и страдания, которые принесли им страшных 872 дня, пока Ленин­град был полностью отрезан от Большой зем­ли. Разговор о нас с вами. О тех, кто родился и вырос благодаря их стойкости, вере, их нече­ловеческому терпению и полному самоотрече­нию. Что мы, сегодняшние, знаем о ленинград­ской блокаде?

Помню, в середине 70-х годов нас, школь­ников, целыми классами водили в кинотеатр «Октябрь» на просмотр фильма «Неизвестная война». Он был снят совместно советскими и американскими кинематографистами специ­ально для американской аудитории, для кото­рой Великая Отечественная и в самом деле была неизвестной войной. Мы же, тогдашние пацаны, знали о ней не только из книжек: в каждой семье ещё были живы те, кто в той или иной мере хлеб­нул военного лиха. О войне могли рассказать не только бабушки и дедушки, вполне ещё моло­жавые и бодрые тогда ветераны, но даже наши родители. Тем не менее кто-то мудрый (безо вся­кой иронии!) вверху решил, что и нам, советским школьникам, неплохо было бы посмотреть этот фильм. Как в воду глядел!

Нам-то казалось, что о блокаде мы знаем если не всё, то многое. Знали о знаменитом дневнике Тани Савичевой, знали о строго нормированных граммах хлеба в сутки, знали даже ужасающие цифры: за годы блокады в трёхмиллионном до войны городе от голода и холода умерло более 600 тысяч человек. Мало знали!

Потому и стали для многих из нас откро­вением рассказы очевидцев о «котлетах» из сваренных книжных переплётов, о массовом поедании кошек, собак, мышей и крыс, о «супе» из обойного клея и начисто обглоданных дере­вьях весенней порой. Ничего не знали мы о зна­менитом ленинградском «кофе», который «вари­ли» из обожжённой земли, пропитанной саха­ром после уничтожения фашистской авиаци­ей продовольственных складов.

Бедным нашим девчонкам стало плохо, а у пацанов до хруста сжались зубы и кулаки, когда мы узнали, что ленинградские матери для того, чтобы дать хоть сколько-то калорий своим грудным детям, из-за отсутствия грудного молока надрезали соски и кормили младенцев собственной кровью. С тех пор и навсегда для нас слова «Ленинград», «бло­када», «голод», «смерть», «героизм» и «непоко­рённость» стали синонимами.

А ещё «благород­ство». Потому что даже в этих ужасных услови­ях в Ленинграде действовал зоопарк, и умираю­щие от голода ленинградцы чем могли подкарм­ливали животных. И когда у одной из обезьян родился детёныш, которого той нечем было кор­мить из-за постоянного недоедания, ленинград­ские матери, у которых ещё оставалось грудное молоко, по каплям собирали его для малыша.

Каково же было моё возмущение, когда бук­вально на днях в меню одного из гомельских кафе, расположенном на Речицком проспекте, я наткнулся на блюдо под названием «Блинчики «Блокадные». В состав которых входит сёмга, сливочное масло и красная икра. А теперь срав­ните состав этих блинчиков с рецептом ленин­градского «хлеба», в состав которого входило около 60% ржаной затхлой муки, всё остальное составляли солодовая и овсяная мука, отруби и жмых.

И даже эти 125-250 граммов в сутки нуж­но было ещё заработать, а заработав, суметь при­обрести, отоварив хлебные карточки. И воевать, и работать, и просто выживать на таком скудном рационе жителям блокадного Ленинграда при­шлось не неделю, не месяц, а годы. Под ежеднев­ными артобстрелами, авианалётами, в лютые холода. И если изредка, как особое лакомство, появлялись в их рационе блинчики, то пекли их из всё той же отодранной от старых обоев муки на «чистом» машинном масле.

Всё, больше ничего говорить не хочется. Обидно и… противно.

Александр Евсеенко, «Советский район», фото из Интернета.